Хорох-пресс

***

Антон, сука, длинноногий. Не то, что я – круглый, толстенький, ноги колесом, как у бурята. Он метр за метром отмахивает, на поворотах уходит вперед на три лошадиных корпуса. Мне, потом, сбивая дыхание, сменить приходится, бежать. Еще и полушубок этот авиационный, унты собачьи – жарко от бега становится. Потом все пропиталось - на спине иней хрустит. Планшет, ёбаный, идти мешает, по ногам бьет. Я всегда в планшетах и портупеях путаюсь. Да еще и, как малец, застежки у шлемофона обсосал, те льдом покрылись - щеки и подбородок холодит неприятно.

- Далеко еще, Антоха? – пар от слов на бровях серебром мохнатым оседает.

- Да не. Чуть-чуть. Минут сорок еще. Нам главное Невский перемахнуть невредмимыми, а там, через Неву, через лед, и почти дошли.

- Надо было, все-таки, рассвета дождаться. Сколько идем, а все равно темно. Где твои обещанные белые ночи?

- С рассветом дирижабли летать начинают. Палево. А побелеет минут через десять – Антон ткнул пальцем в свинцовое небо – февраль все-таки. Поздно белая ночь наступает.

Зашагали дальше. Дома одинаковые. Желтоватый песчаник вылуженный ветром. Все окна закрыты деревянными, с облупившейся зеленой краской ставнями. Четкие квадраты кварталов. Один за другим проходим мы их с Антоном. Временами натыкаемся на скрюченные задубевшие трупы коренных жителей. Эти не дошли.

- Дарвинисты – кивает в сторону одного из тел Антон – последней чистки не прошли. Там план сверху спущен был. По три человека из дома. Мы у себя вроде в срок справились. Поэтому у нас тела и увезли. Не валяются, где попало. А тут – центр. Интеллигенция, едрёна вошь, живет. Пока рефлексировали, пока выясняли, кто как верует, службу очистки уже на другой объект кинули. Теперь до весны лежать будут, а потом их, дай Бог, собачьи команды подъедят. Смешно, конечно, но самые организованные в городе – собаки. Им и жалование одним из первых выдают. О! А вот и Невский.

Огромное серое перепаханное поле уходит за горизонт. Ветер поднимает над промерзшей землей снежную поземку. Ни души. Где-то вдалеке у самой линии небосвода светится огонек одинокого домика.

- Нам туда – показывает на строение Антон – ты за мной след в след иди. Я вешки буду ставить. На утро, на завтра. Для пацанов. Он достает из рюкзака пучок пластиковых зимних удочек, толщиной с палец, делает несколько осторожных шагов и втыкает пластмассовый стержень в землю – смотри не сбейся. Тут крестьяне по лету вил позакапывали, если что, заебусь тебя с пропоротой ногой до самого Эрмитажа тащить. И мины. Тоже могут быть. С первой мировой.

Я себе Невский проспект совсем по другому представлял. Весь в огнях он должен быть, в рекламе неоновой. И дома красивые, дореволюционные, высокие. И людей тьма. Несмотря на февраль. Да, каким угодно я себе его представлял, но только не заброшенным полем под парами.

Иду шаг в шаг за Антоном. Страшно. Антон осторожен. Ногой землю прощупывает, простукивает носком унта мерзлые комья. Шаг сделает, только после выдохнет. Пот с него ручьем льется – капельки сосульками на бороде застыли.

- Стоп! – Антон поднимает руку в меховой краге вверх – Левее бери! Аккуратненько. Так. Так. Все. Стоим. Половину отшагали. Перекур.

Я достаю из помятой пачки «Голуаза» сигарету. Прикуриваю. Мы садимся прямо на землю. Спиной к спине. Антон выставляет на телефоне будильник. Через полчаса пойдем дальше. Курим. Молчим.